"Parade" Stéphane Rolland Spring–Summer 2026 Haute Couture collection

On January 27, 2026, at 2:30 p.m., Stéphane Rolland presented his Haute Couture Spring–Summer 2026 collection at the legendary Cirque d’Hiver Bouglione in Paris, transforming the runway into a poetic parade inspired by Pablo Picasso and the world of the circus.

27 января 2026 года в 14:30 в легендарном парижском Cirque d’Hiver Bouglione Стефан Роллан представил свою коллекцию Haute Couture Весна–Лето 2026, превратив подиум в поэтический парад, вдохновлённый Пабло Пикассо и миром цирка.

The designer conceived this collection as the reappearance of a circus once believed to have disappeared — a circus that does not raise its voice or seek attention through excess, but captivates through presence alone.
Он задумал эту коллекцию как возвращение цирка, который считали исчезнувшим. Цирка, который не повышает голос и не требует взгляда чрезмерностью, а притягивает одним лишь присутствием.

The first silhouettes enter as if stepping into a sacred space: asymmetrical coats, coat-dresses, and long structured capes forming an architecture of silence.
Первые силуэты появляются, словно входя в сакральное пространство: асимметричные пальто, платья-пальто, длинные структурированные накидки, создающие архитектуру тишины.

Volumes are sharp, sometimes almost severe, as this circus is built on absolute rigor and a constant tension between body and material.
Объёмы чёткие, порой почти строгие, ведь этот цирк основан на абсолютной дисциплине и постоянном напряжении между телом и материей.

Gazar, duchesse satin and crêpe become materials of construction as much as of expression; each piece is imagined as a structure to inhabit, a shelter, a stage.
Газар, сатин дюшес и креп становятся материалами как для строительства, так и для выражения. Каждая вещь мыслится как пространство для жизни, укрытие, сцена.

The show unfolds like a procession, a circle closing in on itself. Silhouettes advance slowly, with an assumed gravity, like artists aware of the weight of their role.
Показ выстраивается как процессия, как круг, замыкающийся на себе. Силуэты движутся медленно, с осознанной торжественностью, словно артисты, знающие цену своей миссии.

Trousersuits, omnipresent throughout the collection, embody the idea of a total body — free in movement yet perfectly contained.
Комбинезоны с брюками, повсеместно присутствующие в коллекции, воплощают идею цельного тела — свободного в движении, но идеально собранного.

Structured shorts, bustiers, dresses with tournures or winged backs express the unstable balance of the circus: to hold, to rise, not to fall.
Структурированные шорты, бюстье, платья с турнюрами или крылатыми спинами передают неустойчивое равновесие цирка: удержаться, выпрямиться, не сорваться.

Shoulder volumes, cubic sleeves, corolla and spherical skirts evoke suspension, momentum, the instant before the leap. Nothing is illustrative; everything is suggested.
Объёмы плеч, кубические рукава, юбки-короллы и шарообразные формы вызывают ассоциации с зависанием, импульсом, мгновением перед прыжком. Ничто не иллюстрирует напрямую — всё лишь намекает.

The circus that inspires Rolland is inhabited by archetypal figures: the Auguste, the Ringmaster, Pierrot, the solitary clown. He does not depict them, but extracts their essence.
Цирк, который меня вдохновляет, населяют архетипические фигуры: Огюст, Месье Лояль, Пьеро, одинокий клоун. Я не стремлюсь изображать их буквально, а извлекаю их суть.

The clown becomes a tension between gravity and fragility, translated through matte fabrics opposed to flashes of embroidery.
Клоун превращается в напряжение между серьёзностью и хрупкостью, выраженное через матовые ткани в противовес вспышкам вышивки.

The Ringmaster appears in the rigor of lines and the impeccable bearing of black-and-white silhouettes.
Месье Лояль проявляется в строгости линий и безупречной осанке чёрно-белых силуэтов.

Pierrot is sensed in ruffs, circular volumes and radical contrasts. These characters live through cut, rhythm and material.
Пьеро угадывается в воротниках-колеретках, круговых объёмах и резких контрастах. Эти персонажи живут через крой, ритм и материю.

Embroidery plays a central role, not as ornament but as language. Diamonds, crystals, rubies, topazes and garnets speak not of wealth, but of light.
Вышивка играет ключевую роль — не как украшение, а как язык. Алмазы, кристаллы, рубины, топазы, гранаты рассказывают не о роскоши, а о свете.

They appear like constellations, points of reference in darkness. Each brooch and plexiglass detail is conceived as a fragment of stage scenery placed on the body.
Они возникают как созвездия, как ориентиры во тьме. Каждая брошь, каждая деталь из плексигласа мыслится как фрагмент декора, перенесённый на тело.

Jewellery becomes architecture; the garment becomes scenography. Everything is in dialogue, nothing isolated.
Украшение становится архитектурой, одежда — сценографией. Всё находится в диалоге, ничто не существует обособленно.

Pablo Picasso runs through the collection as an obvious presence. His relationship with the circus and the saltimbanques nourishes this vision.
Пабло Пикассо проходит через всю коллекцию как очевидность. Его связь с цирком и бродячими артистами питает моё видение.

Rolland is drawn to Picasso’s ability to see beauty in fragility and nobility in marginality. The show is conceived as a contemporary ballet, an indirect homage to Parade.
Меня привлекает способность Пикассо видеть красоту в хрупкости и благородство в маргинальности. Показ задуман как современный балет, косвенный оммаж Parade.

Like Picasso’s figures, bodies are sometimes angular, sometimes supple, always expressive. Fashion becomes an art of movement as much as of form.
Как и у Пикассо, тела иногда угловаты, иногда гибки, но всегда выразительны. Мода становится искусством движения не меньше, чем формы.

The minimalist music of Erik Satie inspires this search for restraint, while the melancholy of Nino Rota adds poetic imbalance.
Минималистичная музыка Эрика Сати вдохновляет этот поиск сдержанности, а меланхолия Нино Роты добавляет поэтического дисбаланса.

Echoes of Fellini’s cinema haunt the atmosphere with their tenderness toward excessive, fragile, magnificent beings.
Фильмы Феллини словно витают в воздухе, наполняя его нежностью к чрезмерным, хрупким, прекрасным существам.

The circus also recalls that of the Second Empire under Napoleon III — a world of contained splendor, discipline and ceremony.
Этот цирк также отсылает к эпохе Второй империи при Наполеоне III — миру сдержанного великолепия, дисциплины и церемониала.

Deep blacks, brilliant whites and reds embroidered with precious stones speak of mastered grandeur, while capes, long dresses and trains evoke an almost imperial ritual.
Глубокие чёрные, сияющие белые и красные, расшитые драгоценными камнями, говорят о контролируемом величии, а накидки, длинные платья и шлейфы напоминают почти имперский ритуал.

Doves appear as a transversal, almost political symbol — embroidered, suggested, sometimes abstract — embodying peace, rebirth and trust.
Голуби появляются как сквозной, почти политический символ — вышитые, намеченные, иногда абстрактные, воплощающие мир, возрождение и доверие.

The show is conceived as a circle, a ritual. The ghosts of the circus return not to replay the past, but to transform it.
Этот показ задуман как круг, как ритуал. Призраки цирка возвращаются не для того, чтобы повторить прошлое, а чтобы преобразить его.

What remains are the silhouettes, the memory of movement, the emotion. The circus is reborn for a fleeting moment, carried by bodies, materials and light.
Остаются силуэты, память о движении, эмоция. Цирк возрождается на мгновение, поддерживаемый телами, материями и светом.